Не подлежит ом familia что означает

Не подлежит ом фамилия — что значит?

Выражение «не подлежит ом familia» возможно слышали многие, однако не все знают его истинное значение. Это выражение происходит из латинского языка и дословно переводится как «не подлежит семейному закону».

Это выражение в юридическом контексте используется для описания внутренних дел семьи, которые не могут быть решены судом или другими внешними органами. Это означает, что при любых спорах, конфликтах или проблемах внутри семьи, они должны быть решены исключительно членами семьи, без вмешательства суда или правительственных органов.

Несмотря на то, что это выражение может показаться устаревшим или несовременным в наше время, многие семьи по-прежнему соблюдают его принципы и придерживаются внутреннего семейного закона.

Что означает «не подлежит ом familia»?

«Не подлежит ом familia» — это латинское выражение, которое означает «не подлежит семейному устройству».

Это выражение обычно используется в юридических кругах и означает, что определенное лицо не может быть включено в состав семьи в юридическом смысле слова. Обычно это связано с разрывом отношений между этим лицом и остальными членами семьи, например, в случае развода или выхода из семьи.

Также «не подлежит ом familia» может означать, что определенный имущественный комплекс не может быть отнесен к семейному имуществу, то есть не подлежит дележу между супругами при разводе.

Обычно это выражение используется в контексте юридических документов и судебных решений. Важно учесть, что его значение может меняться в зависимости от контекста и конкретной ситуации.

• Вывод 1: «Не подлежит ом familia» означает «не подлежит семейному устройству».
• Вывод 2: Это выражение может использоваться в контексте развода или разрыва отношений между членами семьи.
• Вывод 3: «Не подлежит ом familia» может относиться как к лицам, так и к имуществу.

Происхождение выражения «не подлежит ом familia»

Это выражение происходит из латинского языка и означает «не подлежит семейному использованию». Оно относится к праву наследования и недоступности определенных вещей для наследников.

Источники говорят, что данный термин был широко использован в римском праве. В те времена существовала система наследования, где могут быть определенные имущество, которые не подлежали наследованию. Это могло включать каторжную собственность или имущество, которое было принято вместе с женой или друзьями.

Сегодня данное выражение используется не только в юридических кругах, но и переносится на другие области жизни. Например, выражение может использоваться, чтобы описать различные вещи, которые нельзя использовать или продавать из-за того, что они являются семейной памятью или имеют большую ценность для родства.

Таким образом, «не подлежит ом familia» — это выражение, с возможностью использования в различных контекстах, но всегда оставаясь связанным с понятием наследования и семейной ценности вещей.

Значение выражения «не подлежит ом familia»

Выражение «не подлежит ом familia» имеет латинские корни и переводится как «не подвластен семейству».

Это выражение актуально в ситуациях, когда речь идет о ситуации, не входящей в рамки компетенции семьи или требующей вмешательства других специалистов.

Например, можно использовать это выражение в контексте решения юридических споров, где нужен профессиональный юридический совет, но не семейный. Также часто говорят «не подлежит ом familia» в контексте религиозных и медицинских вопросов, которые требуют специфической экспертизы.

В целом, эта фраза означает, что семья не сможет решить некоторые вопросы самостоятельно и что для их решения нужно обращаться к другим специалистам.

Примеры использования выражения «не подлежит ом familia»

1. Юридическая сфера

В юридической сфере выражение «не подлежит ом familia» означает, что документы или вопросы, связанные с личной жизнью, не могут быть разглашены и рассмотрены на публичном заседании или открыто доступны для всех. Например, медицинская информация пациента, которая содержит детали личной жизни, может быть признана неподлежащей обсуждению на публичном заседании суда.

2. Религиозные традиции

В религиозных традициях выражение «не подлежит ом familia» имеет другое значение. Например, в католической традиции сакраменты, такие как исповедь и причастие, подлежат секрету священника и не могут быть разглашены третьим лицам.

3. Семейные отношения

В семейных отношениях выражение «не подлежит ом familia» используется для обозначения личной территории и границы. Например, в дискуссии между супругами, каждый может указать на то, что некоторые вопросы не подлежат обсуждению и остаются абсолютно личными.

4. Бизнес и работа

В деловой сфере выражение «не подлежит ом familia» может использоваться для обозначения конфиденциальной информации, которая не может быть разглашена третьим лицам. Например, конфиденциальные данные о клиенте компании могут быть помечены как неподлежащие разглашению.

Вопрос-ответ

Что означает выражение «не подлежит ом familia»?

Это выражение на латыни означает «не подлежит семейному праву». Таким образом, имеется в виду, что какой-либо правовой вопрос не регулируется семейным законодательством.

Могу ли я использовать выражение «не подлежит ом familia» в повседневной жизни?

Да, конечно. Это выражение может использоваться в качестве юридической терминологии для обозначения отсутствия связи с семейным правом. Однако, в повседневной жизни это выражение может показаться чрезмерно формальным и непонятным для непрофессионалов.

В каких случаях может использоваться выражение «не подлежит ом familia»?

Это выражение может использоваться в правовой документации для отмечания тех случаев, когда регулирование определенного правового вопроса не осуществляется с помощью семейного законодательства. Например, это может касаться наследования имущества, развода, усыновления, прав на жилище и других вопросов, связанных с семейными отношениями.

Особенности возврата товара в магазине «Фамилия». Условия и сроки

«Фамилия» – сеть магазинов одежды, обуви и различных принадлежностей для дома. Как и при покупке чего-либо в других торговых точках, здесь может возникнуть необходимость вернуть купленное или обменять на аналогичное.

Причины этого могут быть разными – от простого «не понравилось», «не подошло» до брака или несоответствия обещанным характеристикам. Что делать, если нужно вернуть покупку в магазин «Фамилия» и получить свои деньги обратно?

Дорогие читатели! Наши статьи рассказывают о типовых способах решения юридических вопросов, но каждый случай носит уникальный характер.

Если вы хотите узнать, как решить именно Вашу проблему — обращайтесь в форму онлайн-консультанта справа или звоните по телефону 8 (800) 302-76-94. Это быстро и бесплатно !

Можно ли по закону вернуть купленную продукцию?

В «Фамилию» можно вернуть как качественный товар (если он не подошел по каким-то параметрам), так и некачественный.

Качественную

По закону купленный в «Фамилии» товар вернуть или обменять можно согласно Закону о защите прав потребителей (статья 25). Для этого должны быть соблюдены два условия:

1. Вещь не потеряла товарного вида, не использовалась по назначению, все ярлыки и бирки сохранились.
2. Вещь не относится к списку товаров, не подлежащих обмену и возврату. Список таких товаров зафиксирован в Постановлении 55 Правительства РФ, из ассортимента «Фамилии» в него могут входить:

• текстильные товары;
• швейные и трикотажные изделия;
• изделия и материалы, полностью или частично изготовленные из полимерных материалов и контактирующие с пищевыми продуктами (посуда и принадлежности столовые и кухонные;
• емкости и упаковочные материалы для хранения и транспортирования пищевых продуктов, в том числе для разового использования);
• технически сложные товары бытового назначения, на которые установлены гарантийные сроки.

Качественный товар также можно поменять на аналогичный – другого цвета, размера и т. д.

Ненадлежащего качества

Чтобы не возникало спорных ситуаций, когда сложно выяснить, по чьей вине – продавца или пользователя – была повреждена вещь, нужно прекратить ее использование сразу же, как был замечен дефект. В этом случае срок возможного возврата увеличивается до истечения срока годности/гарантии. Возможна также замена такую же вещь без дефекта (статья 21 Закона о защите прав потребителей).

Условия

Сеть «Фамилия» практически не имеет индивидуальных допустимых к закону поправок о возврате и обмене: процедура происходит так же, как и в других аналогичных магазинах.

В течение скольких дней можно это сделать?

По правилам магазина совершить возврат или обмен можно в течение 14 дней с момента покупки (без использования дисконтной карты «Фамилии»), день покупки не учитывается (согласно статье 19 Закона о защите прав потребителей).

Особый срок для участников Клубной программы

Для обладателей дисконтной картой магазина срок возврата товара надлежащего качества увеличивается до 60 дней с момента покупки (при условии, что карта была использована). Необязательно обращаться в тот же магазин, где была совершена покупка, можно прийти в любой филиал «Фамилии».

Можно ли возвратить с пометкой «н/к»?

Метка «н/к» означает «некондицию», то есть товар, который по каким-то параметрам не соответствует заявленным характеристикам и параметрам.

Некондицию обычно выставляют в продажу по сниженной цене и с соответствующей меткой. Закон позволяет магазинам не принимать некондицию по заявлению возврата при условии, что в момент покупки метка «н/к» была на видном месте и покупатель был предупрежден о том, что она обозначает. В сети «Фамилия» вещи с меткой «н/к» вернуть или обменять нельзя.

Если данной пометки не было или она была незаметной, намеренно скрытой, то возврат или обмен совершается на обычных условиях.

Как вернуть?

Покупателю нужно прийти в магазин или позвонить на горячую линию и обратиться к любому сотруднику, который перенаправит его к ответственному за возврат человеку.

Что нужно подготовить?

Важным условием возвращения товара является сохранение им товарного вида. Если вещь надлежащего повреждена или имеет следы использования, то обратно ее скорее всего не примут. Если она сохранена в первоначальном состоянии, то ее нужно принести в магазин и обратиться к кассиру. С собой иметь:

1. Паспорт или иное удостоверение личности.
2. Товар, который нужно вернуть.
3. Кассовый чек (его наличие желательно и ускорит процесс возврата, но необязательно – согласно статье 18 Закона «О правах потребителя» товар можно вернуть без чека).
4. Банковскую карту – в случае, если оплата производилась с ее помощью.
5. Дисконтную карту – в случае, если она была использована при покупке.

На месте нужно будет заполнить заявление по предложенному образцу, где надо будет указать:

1. паспортные данные;
2. наименование товара и его код (можно узнать у работника магазина);
3. причину возврата;
4. требование возместить стоимость товара в полном объеме;
5. используемый при покупке способ оплаты (наличный/безналичный расчет);
6. дату, подпись заявителя.

Куда обращаться?

Обратиться можно к кассиру или любому другому сотруднику магазина, он позовет ответственного за возврат. Ответственный за это сотрудник поинтересуется причиной возврата, осмотрит предмет на наличие повреждений или следов использования его по назначению и, убедившись в их отсутствии, принесет заявление и образец его заполнения.

Можно ли отдать изделие в любую точку этой сети?

Факт сделки фиксируется в чеках, информация об этом остается в кассовом аппарате. Соответственно, если чек был пробит через аппарат в другом филиале, то просто так эту информацию получить не удастся.

В какие сроки должны отдать деньги?

Если оплата была совершена наличными, деньги вернут сразу же после написания заявления – достаточно лишь подписать акт о возвращении денежных средств. Если оплата проводилась по безналичному расчету, заявление на перевод денег на карту будет сделано также сразу, но средства могут поступить на счет в течение нескольких дней – в зависимости от банка, которому принадлежит карта.

Что предпринять, если отказали?

При отказе в законном возврате нужно написать заявление с претензией на имя руководителя торговой точки. Если это не помогло, то следует обратиться Федеральную службу по надзору в сфере защиты прав потребителей (Роспотребнадзор) Так, в большинстве случаев возврат товара в «Фамилии» возможен и проводится без проблем.

Собственные правила сети не отличаются от общих, установленных законом. Индивидуальных поправок практически нет, имеющиеся касаются только сроков возврата для обладателей клубных карт.

Не нашли ответа на свой вопрос? Узнайте, как решить именно Вашу проблему — позвоните прямо сейчас:

132. Familia

132. Familia . Вместе с рабами, а первоначально, может быть и вместе с принадлежавшими paterfamilias неодушевленными вещами, подвластные образуют familia .* Это слово, которое так или иначе сближается во всех современных языках с понятием кровной связи, в своем первоначальном значении охватывало вовсе не отношение кровной близости, а все то, что было подчи­нено власти одного и того же paterfamilias — не только его жену, детей, потом­ство сыновей, но и рабов и скот и неодушевленные вещи. При этом в древнейшее время власть paterfamilias над женой и детьми и по существу мало отличалась от его прав на раба. Недаром думают, что в глубочайшей древнос­ти вся совокупность прав paterfamilias означалась одним словом: manus , ку­лак, которое в дошедших до нас памятниках означает уже только власть мужа над женой.

* В памятниках позднейшего периода слово familia часто обозначает также совокупность рабов, принадлежащих определенному лицу.

Существеннейшее отличие patria potestas от права собственности на раба проявлялось лишь в момент смерти paterfamilias : право собственности на раба переходило к наследнику paterfamilias , оставаясь неизменным в своем содер­жании, в то время как лица, бывшие in patria potestate , переживали capitis deminutio , которая в данном случае означала не умаление прав, а изменение семейного состояния, заключавшееся для некоторых из членов семьи (для сы­новей умершего) даже в приобретении полной правоспособности.

В самом деле, после смерти paterfamilias внуки переходили каждый под patria potestas своего отца, жены сыновей paterfamilias оказывались in manu своих мужей, над вдовой paterfamilias , ставшей persona sui iuris , устанавлива­лась опека сыновей; сыновья же сами становились paterfamilias — носителя­ми полной правоспособности. И вокруг каждого из них складывался такой же круг отношений, основанных на власти и подчинении, как тот, из кото­рого новый paterfamilias вышел. Надо, однако, заметить, что свободный от patria potestas гражданин считался paterfamilias и в тех случаях, когда у него не было ни жены, ни детей, ибо paterfamilias — это римский гражданин, не подчиненный patria potestas , это носитель семейной власти, не только осу­ществляемой, но и потенциальной:

Pater autem familias appellatur qui in domo dominlum habet recteque hoc nomine appellatur , quamvis filium non habet ( D . 50.16.195). —Домовладыкой [«отцом семейства»] называется тот, кому принад­лежит власть в семье, и правильно он так называется, хотя бы у него и не было сына.

Римская «familia» и представления римлян о собственности.

с. 18 Наи­бо­лее подроб­ная в наших источ­ни­ках харак­те­ри­сти­ка тер­ми­на « fa­mi­lia » при­над­ле­жит III в. — это про­стран­ный отры­вок из ком­мен­та­рия Уль­пи­а­на к пре­тор­ско­му эдик­ту, вклю­чен­ный в Диге­сты (50, 16, 195). Уль­пи­ан отме­ча­ет преж­де все­го мно­го­знач­ность само­го тер­ми­на ( « fa­mi­liae ap­pel­la­tio… va­rie ac­cep­ta est » ), кото­рый — начать с это­го — может отно­сить­ся и к « вещам » (res — это сло­во озна­ча­ет так­же « иму­ще­ство » ), и к « лицам » (per­so­nae) 2 . В том, что каса­ет­ся « вещей » , Уль­пи­ан ука­зы­ва­ет на живое в юриди­че­ском язы­ке его вре­ме­ни употреб­ле­ние тер­ми­на « fa­mi­lia » для обо­зна­че­ния наслед­ст­вен­но­го иму­ще­ства 3 , в кото­рое, разу­ме­ет­ся, вклю­ча­лись и рабы. Но опре­де­ле­ние « фами­лии » как сово­куп­но­сти рабов Уль­пи­ан поме­ща­ет там, где он гово­рит об этом тер­мине при­ме­ни­тель­но к « лицам » . В этом употреб­ле­нии тер­мин « фами­лия » тоже неод­но­зна­чен. В более узком смыс­ле он под­ра­зу­ме­ва­ет « тех, кото­рые при­ро­дой или пра­вом под­чи­не­ны вла­сти одно­го, как-то: отец семей­ства 4 , мать семей­ства, сын семей­ства, дочь семей­ства, и затем тех, кто засту­па­ет их место » ; в более широ­ком — всех агна­тов (род­ст­вен­ни­ков по отцу, неза­ви­си­мо от того, име­ют ли они соб­ст­вен­ные фами­лии), как с. 19 состо­яв­ших неко­гда под еди­ной вла­стью и про­ис­хо­дя­щих « из того же само­го дома и рода » (ex eadem do­mo et gen­te). Далее Уль­пи­ан гово­рит о « фами­лии » как сово­куп­но­сти рабов, раз­ли­чая и тут два зна­че­ния: 1) сово­куп­ность, состав­лен­ная для опре­де­лен­ной цели (напри­мер: « фами­лия » откуп­но­го това­ри­ще­ства, т. е. его рабы, состав­ляв­шие его аппа­рат); 2) соби­ра­тель­ное обо­зна­че­ние всех рабов одно­го гос­по­ди­на, при­чем в этом смыс­ле сло­ва обо­зна­че­ни­ем « фами­лия » охва­ты­ва­лись и « сыно­вья » (т. е. под­власт­ные сво­бод­ные).

Пред­став­ля­ет­ся оче­вид­ным, что за всем спек­тром пере­чис­лен­ных здесь (хотя и не исчер­пы­ваю­ще) диф­фе­рен­ци­ро­ван­ных зна­че­ний сто­ит изна­чаль­ное пред­став­ле­ние о неко­ем нерас­чле­нен­ном един­стве лиц и « вещей » (лиц и иму­ще­ства). Сле­ду­ет под­черк­нуть, что оно было свой­ст­вен­но не толь­ко рим­ля­нам, но и древним и арха­и­че­ским обще­ствам вооб­ще 5 .

Связь меж­ду поня­ти­я­ми « фами­лии » и « дома » была нераз­рыв­на 6 (см. D., 37, 11, 11, 2, где речь идет об усы­нов­лен­ном, кото­рый « вме­сте с собой » пере­но­сит и « свое иму­ще­ство » — for­tu­nas suas — « в чужую фами­лию и дом » — in fa­mi­liam et do­mum alie­nam). Из тако­го обще­го пони­ма­ния « дома » как поня­тия, почти рав­но­знач­но­го « фами­лии » , види­мо, исхо­дит и Уль­пи­а­но­во опре­де­ле­ние с. 20 « отца семей­ства » : pa­ter… fa­mi­lias ap­pel­la­tur, qui in do­mo do­mi­nium ha­bet — « отцом семей­ства… назы­ва­ет­ся тот, кто в доме рас­по­ла­га­ет доми­ни­ем » (D., 50, 16, 195, 2). И кон­текст, и эти­мо­ло­гия сло­ва « do­mi­nium » застав­ля­ют здесь вспом­нить о его пер­вич­ном (бук­валь­ном) зна­че­нии домаш­ней вла­сти 7 .

Впро­чем, раз­ви­вая цити­ро­ван­ное опре­де­ле­ние « отца семей­ства » , Уль­пи­ан тут же пере­но­сит вни­ма­ние на соб­ст­вен­но пра­во­вой аспект поня­тия, абстра­ги­ру­ясь от его соци­аль­но-эко­но­ми­че­ской — как мы бы ска­за­ли — осно­вы. Поня­тие « отец семей­ства » , пояс­ня­ет он, ука­зы­ва­ет « не толь­ко на его лич­ность, но и на пра­во » , так что он может и « не иметь сына » . Ины­ми сло­ва­ми, « отца­ми семейств » счи­та­лись все лица sui iuris — « соб­ст­вен­но­го пра­ва » — или, что то же самое, suae po­tes­ta­tis, т. е. под­власт­ные лишь себе (см., напри­мер: D., 32, 50 pr.), « совер­шен­но­лет­ние или несо­вер­шен­но­лет­ние » (D., 1, 6, 4). Дей­ст­ви­тель­но, pu­pil­lus, т. е. несо­вер­шен­но­лет­ний, вышед­ший из-под вла­сти, со смер­тью отца или вслед­ст­вие эман­ци­па­ции, и нахо­дя­щий­ся под опе­кой, тоже « назы­вал­ся отцом семей­ства » (D., 50, 16, 195, 2; 239 pr.). Более того, даже раб, кото­рый отпу­щен гос­по­ди­ном на волю по заве­ща­нию, но еще не узнал об этом, юриди­че­ски — « уже отец семей­ства » и чело­век « соб­ст­вен­но­го пра­ва » 8 , хотя и « не знаю­щий о сво­ем ста­ту­се » (D., 28, 1, 14).

При всем том тер­мин « pa­ter fa­mi­lias » не мно­го­зна­чен. Речь может идти лишь о раз­лич­ных его аспек­тах. « Отец семей­ства » сам по себе — лицо, нико­му не под­власт­ное; по отно­ше­нию к под­власт­ным лицам он — гла­ва (prin­ceps) фами­лии (Uf, 4, 1); по отно­ше­нию к дому как к цело­му и к иму­ще­ству он — хозя­ин, и это зна­че­ние выра­же­но в рас­про­стра­нен­ном сло­во­со­че­та­нии « di­li­gens pa­ter fa­mi­lias » = рачи­тель­ный хозя­ин » (ср., напри­мер: D., 13, 7, 14 — di­li­gens pa­ter fa­mi­lias in suis re­bus praes­ta­re so­let…).

Поня­тие « ma­ter fa­mi­lias » , напро­тив, со вре­ме­нем ста­ло мно­го­знач­ным, и раз­лич­ные его зна­че­ния ока­за­лись несо­гла­су­е­мы­ми друг с дру­гом. Пер­во­на­чаль­но оно свя­зы­ва­лось с состо­я­ни­ем в бра­ке с « поступ­ле­ни­ем под руку » , т. е. с пере­хо­дом под власть мужа (или его отца). Но тол­ко­ва­ния это­го искон­но­го зна­че­ния позд­ни­ми авто­ра­ми про­ти­во­ре­чи­вы. Так, у Феста (112 L) чита­ем: « Мать семей­ства начи­на­ла так назы­вать­ся не рань­ше, чем ее муж с. 21 будет назван отцом семей­ства. И это зва­ние может иметь в одной фами­лии толь­ко одна. И ни вдо­ва, ни без­дет­ная так звать­ся не может » . По Боэцию (со ссыл­кой на Уль­пи­а­на) (Cic. Top., II. — FI­RA, II, p. 307), жена име­но­ва­лась « мате­рью семей­ства » с момен­та заклю­че­ния бра­ка.

В Диге­стах мы встре­ча­ем тер­мин « ma­ter fa­mi­lias » , употреб­лен­ным для обо­зна­че­ния про­сто закон­ной жены — даже жены под­власт­но­го сына (D., 1, 7, 44 Pro­cul. — I в.). Мар­целл (II в.) писал, что « почет­ное зва­ние мате­ри семей­ства » (mat­ris fa­mi­lias ho­nes­tas) не подо­ба­ло той, кото­рая отда­лась в налож­ни­цы кому-нибудь, кро­ме патро­на (D., 23, 2, 41, 1), откуда как буд­то бы сле­ду­ет, что отпу­щен­ни­це — налож­ни­це патро­на оно подо­ба­ло. Несколь­ки­ми деся­ти­ле­ти­я­ми поз­же, прав­да, Уль­пи­ан писал, что « для патро­на почет­нее иметь отпу­щен­ни­цу налож­ни­цей, чем мате­рью семей­ства » (т. е. опять-таки, чем женой — 25, 7, 1). Но в Уль­пи­а­но­вом же общем опре­де­ле­нии « мате­ри семей­ства » пред­став­ле­ния о ее поло­же­нии в обще­стве и о состо­я­нии в бра­ке ока­зы­ва­ют­ся ото­рван­ны­ми друг от дру­га: мать семей­ства — это жен­щи­на, кото­рая « живет чест­но » (non in­ho­nes­te), а « посе­му не име­ет ника­ко­го зна­че­ния, замуж­няя она или вдо­ва, сво­бод­но­рож­ден­ная или отпу­щен­ни­ца, ибо не брак и не про­ис­хож­де­ние (na­ta­les) созда­ют мать семей­ства, но доб­рые нра­вы » (50, 16, 46, 1). В дру­гом месте Уль­пи­ан под­чер­ки­ва­ет, что выра­же­ние « мать семей­ства » долж­но пони­мать­ся как « жен­щи­на ува­жае­мая и вли­я­тель­ная » (no­tae auc­to­ri­ta­tis fe­mi­na — 43, 30, 3, 6).

Одна­ко уже у Цер­видия Сце­во­лы (II в.) мы нахо­дим прин­ци­пи­аль­но иное употреб­ле­ние тер­ми­на « мать семей­ства » , а имен­но — по ана­ло­гии с « отцом семей­ства » — для обо­зна­че­ния жен­щи­ны « соб­ст­вен­но­го пра­ва » , при­об­ре­тен­но­го ею в резуль­та­те смер­ти отца или эман­ци­па­ции (D., 32, 41, 7). Такое же сло­во­употреб­ле­ние, наряду с оха­рак­те­ри­зо­ван­ны­ми выше, встре­ча­ем и у Уль­пи­а­на, см. D., 1, 7, 25: « …сво­ей доче­ри, кото­рая жила как мать с. 22 семей­ства по пра­ву эман­ци­пи­ро­ван­ной » (собств. — qua­si iure eman­ci­pa­ta). Цеци­лий Афри­кан (II в.) упо­ми­на­ет о спо­ре доче­ри с отцом по пово­ду при­да­но­го (по смер­ти ее мужа); отец утвер­ждал, что дочь в его вла­сти и при­да­ное долж­на отдать ему, дочь же заяв­ля­ла, что она « мать семей­ства » и хочет судить­ся (D., 24, 3, 34). Про­ти­во­по­став­ле­ние « доче­ри семей­ства » и « мате­ри семей­ства » как про­ти­во­по­лож­ных (в отли­чие от преж­не­го « fi­liae lo­co » ! 9 ) юриди­че­ских состо­я­ний нахо­дим и у Уль­пи­а­на (D., 38, 17, 1, 1) 10 . В отрыв­ке из « Инсти­ту­ций Уль­пи­а­на » (D., 1, 6, 4) после опре­де­ле­ния « отца семей­ства » (цит. выше) добав­ля­ет­ся: « …подоб­ным же обра­зом мате­ри семейств » , откуда мож­но заклю­чить, что и они мог­ли быть несо­вер­шен­но­лет­ни­ми (изда­те­ля­ми Дигест эти сло­ва, впро­чем, были запо­до­зре­ны как интер­по­ля­ция 11 ). Доба­вим, что жен­щи­на, став­ши лицом « соб­ст­вен­но­го пра­ва » , ока­зы­ва­лась « и нача­лом, и кон­цом (et ca­put et fi­nis) сво­ей фами­лии » (D., 50, 16, 195, 5) — это понят­но, так как сво­их детей она не име­ла во вла­сти (G., I, 104).

Устой­чи­вость пред­став­ле­ний, свя­зан­ных с поня­ти­ем « отец семей­ства » , была обу­слов­ле­на тем, что, по выра­же­нию Э. Захер­са (RE, s. v. pa­ter fa­mi­lias, Sp. 2124), « рим­ская юриди­че­ская систе­ма » ста­ви­ла « отца семей­ства » в самый центр « пра­во­по­ряд­ка » .

Нас здесь будет зани­мать одна сто­ро­на этих пред­став­ле­ний, а имен­но — свя­зан­ная с осмыс­ле­ни­ем иму­ще­ст­вен­ных отно­ше­ний. На мате­ри­а­ле ран­не­го рим­ско­го пра­ва она иссле­до­ва­на Д. Дио­шди, кото­рый заклю­ча­ет об отсут­ст­вии точ­но­го поня­тия соб­ст­вен­но­сти в древ­ней­шем пра­ве рим­лян, но, как им под­черк­ну­то, отнюдь не само­го инсти­ту­та соб­ст­вен­но­сти, како­вой в этом пра­ве, несо­мнен­но, суще­ст­во­вал, хотя пред­став­ле­ние о нем было рас­т­во­ре­но в более широ­ких поня­ти­ях « meum es­se » и « man­ci­pium » (это поня­тие в его исход­ном зна­че­нии отож­дествля­ет­ся иссле­до­ва­те­лем с оте­че­ской вла­стью), охва­ты­вав­ших собой, не раз­гра­ни­чи­вая, и лич­ност­ные и иму­ще­ст­вен­ные эле­мен­ты 12 .

Д. Дио­шди резон­но пола­га­ет, что одной толь­ко « при­ми­тив­но­стью древ­них рим­лян и их неспо­соб­но­стью созда­вать отвле­чен­ные поня­тия » нель­зя объ­яс­нить это явле­ние, и ука­зы­ва­ет на его кор­ни в самой струк­ту­ре древ­ней фами­лии, кото­рая нахо­ди­лась « под само­власт­ным лидер­ст­вом “отца семей­ства” » и в кото­рой « даже сво­бод­ные с. 23 лица име­ли эко­но­ми­че­скую цен­ность » 13 . Но самим древним такое ана­ли­ти­че­ское осмыс­ле­ние их воз­зре­ний было чуж­до. Их образ мыш­ле­ния харак­те­ри­зо­вал­ся под­час нераздель­но­стью вос­при­я­тия явле­ний, для нас раз­лич­ных. Срав­ни­тель­ный мате­ри­ал пока­зы­ва­ет, что недиф­фе­рен­ци­ро­ван­ность пред­став­ле­ний о вла­сти и соб­ст­вен­но­сти харак­тер­на для арха­и­че­ских пат­ри­ар­халь­ных обществ вооб­ще 14 .

Харак­тер арха­и­че­ских пред­став­ле­ний об иму­ще­стве выра­зи­тель­но пока­зан Клоч­ко­вым на месо­потам­ском мате­ри­а­ле, но в широ­ком куль­тур­но-исто­ри­че­ском кон­тек­сте (вклю­чаю­щем рим­ские и древ­не­ин­дий­ские парал­ле­ли). В арха­и­че­ских куль­ту­рах, под­чер­ки­ва­ет он, « чело­ве­ка и его иму­ще­ство — поле, дом, пред­ме­ты утва­ри и пр. — свя­зы­ва­ли глу­бо­кие, мож­но ска­зать, лич­ност­ные отно­ше­ния » . « Осо­бые свя­зи меж­ду людь­ми и веща­ми » выра­жа­лись и в общин­ных инсти­ту­тах (в исклю­чи­тель­ном пра­ве общи­ны на зем­лю), и в осмыс­ле­нии древни­ми инди­виду­аль­но­го вла­де­ния 15 . Клоч­ков цити­ру­ет в этой свя­зи Рома­но­ва: « Осмыс­ле­ние… объ­ек­та вла­де­ния как лич­но­го свой­ства субъ­ек­та, его “пло­ти”, было в опре­де­лен­ной сте­пе­ни зако­но­мер­ным, так как отра­жа­ло реаль­ный факт — вла­де­ние явля­лось важ­ней­шим усло­ви­ем ста­нов­ле­ния (обособ­ле­ния) лич­но­сти » 16 .

с. 24 Арха­и­че­ским вос­при­я­ти­ем иму­ще­ства как « одной из важ­ней­ших вели­чин, кон­сти­ту­и­ру­ю­щих чело­ве­че­скую лич­ность, свое­об­раз­но­го « про­дол­же­ния » чело­ве­ка за пре­де­ла­ми тела » обу­слов­ле­на спе­ци­фи­ка отно­ше­ния к « вещам » , тес­но свя­зан­ным с жиз­нью инди­вида, — чело­век « не столь­ко ими вла­дел… сколь­ко над ними власт­во­вал, как надо всем, что состав­ля­ло его лич­ность » 17 . Соци­аль­ная связь ощу­ща­лась арха­и­че­ским созна­ни­ем как « ква­зи­био­ло­ги­че­ская » , и отно­ше­ние к иму­ще­ству, по суще­ству, име­ло извест­ное сход­ство с отно­ше­ни­ем к потом­ству — есте­ствен­но­му про­дол­же­нию лич­но­сти. Употреб­ле­ние одно­го и того же сло­ва « фами­лия » для обо­зна­че­ния иму­ще­ства, необ­хо­ди­мо­го для суще­ст­во­ва­ния и вос­про­из­вод­ства чле­нов « дома » , рав­но как и для обо­зна­че­ния их самих в сово­куп­но­сти или же для обо­зна­че­ния цело­го, охва­ты­ваю­ще­го тех и дру­гое, было для арха­и­че­ско­го созна­ния есте­ствен­ным.

В ходе раз­ви­тия рим­ско­го обще­ства целост­ное пред­став­ле­ние о вла­сти « отца семей­ства » диф­фе­рен­ци­ро­ва­лось. « Доми­ний » гос­по­ди­на над рабом стал раз­ли­чать­ся от оте­че­ской вла­сти над детьми (D., 50, 16, 215, Paul.), что, воз­мож­но, спо­соб­ст­во­ва­ло широ­ко­му исполь­зо­ва­нию поня­тия « доми­ний » для обо­зна­че­ния отно­ше­ний соб­ст­вен­но­сти. Но поз­во­ля­ет ли такое употреб­ле­ние тер­ми­на « do­mi­nium » и появ­ле­ние рядом с ним тер­ми­на « prop­rie­tas » утвер­ждать, что рим­ским пра­вом были выра­бота­ны чет­ко очер­чен­ное поня­тие и одно­знач­ная тер­ми­но­ло­гия соб­ст­вен­но­сти? 18 Мы огра­ни­чим­ся наблюде­ни­я­ми, кото­рые могут быть постав­ле­ны в связь с про­бле­мой спе­ци­фи­ки рим­ско­го обще­ст­вен­но­го созна­ния.

Рим­ские юри­сты неред­ко поль­зу­ют­ся выра­же­ни­ем « do­mi­nus prop­rie­ta­tis » , в кото­ром юри­сты совре­мен­ные гото­вы порой видеть про­стой плео­назм. Но если и ран­нее пра­во, по выра­же­нию Д. Дио­шди 19 , не созда­ва­ло фор­мул, лишен­ных смыс­ла, то, дума­ет­ся, устой­чи­вые сло­во­со­че­та­ния при­выч­но­го язы­ка раз­ви­то­го рим­ско­го пра­ва тоже тре­бу­ют от иссле­до­ва­те­ля преж­де все­го попыт­ки их понять. Тем более что « гос­по­ди­ну соб­ст­вен­но­сти » соот­вет­ст­ву­ет и абстракт­ное поня­тие « do­mi­nium prop­rie­ta­tis » (D., 7, 4, 17 Jul. II в.) 20 . Судя по все­му, под « prop­rie­tas » разу­ме­ет­ся не объ­ект соб­ст­вен­но­сти, а пра­во, и под « доми­ни­ем » соот­вет­ст­вен­но — обла­да­ние пра­вом. Дру­гой обра­зец тако­го же сло­во­употреб­ле­ния — « do­mi­nium с. 25 ususfruc­tus » (D., 7, 6, 3 Jul.; ср. здесь же « pos­ses­sio ususfruc­tus » ; поня­тие « ususfruc­tus » , т. е. пра­ва поль­зо­ва­ния и извле­че­ния дохо­да из чужо­го иму­ще­ства, про­ти­во­по­лож­но поня­тию « prop­rie­tas » ). Ср. так­же « do­mi­nus usus » — « гос­по­дин поль­зо­ва­ния » , про­ти­во­по­ла­гае­мое (в нею­риди­че­ском тек­сте) « гос­по­ди­ну вещи » — « do­mi­nus rei » (Sen. De ben, 7, 6, 1 — при объ­яс­не­нии, что « вещь » может при­над­ле­жать одно­му, а « поль­зо­ва­ние » ею — дру­го­му); « do­mi­nus li­tis » — « гос­по­дин тяж­бы » (D., 49, 1, 4, 5 — речь идет о про­иг­ран­ной тяж­бе, даю­щей ее « гос­по­ди­ну » лишь пра­во апел­ля­ции). Подоб­ное сло­во­употреб­ле­ние 21 , без сомне­ния, арха­ич­но; ср. « гос­по­дин дол­га » в зако­нах Хам­му­ра­пи (). Хотя мож­но при­ве­сти сколь­ко угод­но при­ме­ров, в кото­рых поня­тия « do­mi­nium » и « prop­rie­tas » вза­и­мо­за­ме­ня­е­мы 22 , все же при­во­ди­мый ниже мате­ри­ал пока­зы­ва­ет, что они не все­гда и не вполне рав­но­знач­ны. Не будем пытать­ся рас­смот­реть их здесь все­сто­ронне, но ука­жем на неко­то­рые свое­об­раз­ные их чер­ты.

Гово­ря о доми­нии, нач­нем с част­но­го при­ме­ра. Пока длил­ся брак, при­да­ное нахо­ди­лось в доми­нии мужа, но с пре­кра­ще­ни­ем бра­ка это иму­ще­ство ока­зы­ва­лось с. 26 подо­т­чет­ным и, более того, земель­ное вла­де­ние из при­да­но­го даже при про­дол­жаю­щем­ся бра­ке не мог­ло отчуж­дать­ся мужем без согла­сия жены (G., II, 63). Таким обра­зом, пра­во доми­ния, кото­рым рас­по­ла­гал муж, не про­ти­во­ре­чи­ло пара­док­саль­ной фор­му­ли­ров­ке: « Хотя при­да­ное нахо­дит­ся в иму­ще­стве мужа, оно при­над­ле­жит жен­щине » (D., 23, 3, 75).

Далее, по Гаю (II, 40; I, 54), еди­ный когда-то доми­ний со вре­ме­нем под­верг­ся разде­ле­нию (di­vi­sio­nem ac­ce­pit), так что одно лицо мог­ло быть « гос­по­ди­ном по пра­ву кви­ри­тов » (do­mi­nus ex iure Qui­ri­tium), а дру­гое — « иметь в иму­ще­стве » (in bo­nis ha­be­re) 23 . Сов­ме­ще­ние того и дру­го­го дава­ло « пол­ное пра­во » (ple­num ius), разде­ле­ние же (вре­мен­ное — до исте­че­ния сро­ка дав­но­сти поль­зо­ва­ния) остав­ля­ло « гос­по­ди­ну по пра­ву кви­ри­тов » так назы­вае­мое « голое кви­рит­ское пра­во » — nu­dum ius Qui­ri­tium. Исто­ри­ки-юри­сты обыч­но пишут о фор­маль­ном харак­те­ре это­го послед­не­го, ссы­ла­ясь, в част­но­сти, на то, что его обла­да­тель, по Гаю (III, 166), « счи­та­ет­ся име­ю­щим мень­ше пра­ва на это иму­ще­ство » (mi­nus iuris in ea re — в дан­ном слу­чае речь идет о рабе), чем узуф­рук­ту­а­рий или « вла­де­ю­щий в доб­рой вере » (bo­nae fi­dei pos­ses­sor) 24 , и не может через тако­го раба « при­об­ре­тать » . Д. Дио­шди, выра­жая здесь тра­ди­ци­он­ную точ­ку зре­ния, пишет: « Тем, кто имел лишь nu­dum ius Qui­ri­tium, оста­ва­лись толь­ко два мало­зна­чи­тель­ных и фор­маль­ных пра­ва: пра­во посред­ст­вом ite­ra­tio пре­до­став­лять рим­ское граж­дан­ство уже отпу­щен­но­му рабу 25 и пра­во опе­ки над отпу­щен­ни­ка­ми » 26 . Но мог­ло ли быть « мало­зна­чи­тель­ным » для рим­ско­го обще­ст­вен­но­го созна­ния то, что каса­лось прав рим­ско­го граж­дан­ства, прав патро­на­та и опе­ки? Ведь и отпу­щен­ни­че­ские отра­бот­ки осмыс­ля­лись Уль­пи­а­ном как « воз­на­граж­де­ние за столь вели­кое бла­го­де­я­ние, какое доста­ва­лось отпу­щен­ни­кам, когда они пере­во­ди­лись из раб­ства в рим­ское граж­дан­ство » (D., 38, 2, 1 pr.).

Дума­ет­ся, что пра­ва, выте­кав­шие из nu­dum ius Qui­ri­tium, если исхо­дить из их содер­жа­ния, могут рас­смат­ри­вать­ся преж­де все­го как отде­лен­ные от непо­сред­ст­вен­но иму­ще­ст­вен­ных прав на раба и его пеку­лий. Пото­му-то обла­да­тель nu­dum ius Qui­ri­tium на раба, даже став патро­ном отпу­щен­ни­ка, не допус­кал­ся к уча­стию в его наслед­стве. Иму­ще­ст­вен­ные пра­ва и здесь пре­до­став­ля­лись с. 27 (по пре­тор­ско­му пра­ву и вопре­ки кви­рит­ско­му) тому, кто в свое вре­мя имел его « в иму­ще­стве » (G., I, 35) 27 . Таким обра­зом, в при­ло­же­нии к рабу доми­ний — как в его целост­но­сти (неразде­лен­но­сти), так и в самом прин­ци­пе воз­мож­но­го вре­мен­но­го его разде­ле­ния — пони­мал­ся как обо­зна­че­ние неко­ей сово­куп­но­сти прав, иму­ще­ст­вен­ных и не иму­ще­ст­вен­ных. Мы видим, что поня­тие « do­mi­nium » тоже нес­ло на себе отпе­ча­ток недиф­фе­рен­ци­ро­ван­ных пред­став­ле­ний о целост­ной вла­сти « отца семей­ства » . Неда­ром юрист III в. Павел, выде­ляя поня­тие доми­ния как отно­ся­ще­е­ся к вла­сти (po­tes­tas) над рабом (соб­ст­вен­но даже in per­so­na ser­vi), упо­ми­на­ет его в одном ряду с таки­ми поня­ти­я­ми, как « im­pe­rium » и « pat­ria po­tes­tas » (D., 50, 16, 215).

Даже с появ­ле­ни­ем тер­ми­на « prop­rie­tas » , кото­рый у Сене­ки (De ben., 7, 4— 6) употреб­лен для харак­те­ри­сти­ки пра­ва отдель­ных лиц на то, что им при­над­ле­жит, их « соб­ст­вен­но­го доми­ния » (prop­rium in re­bus suis do­mi­nium), и кото­рый послу­жил образ­цом для обо­зна­че­ний соб­ст­вен­но­сти в новых язы­ках (фр. prop­rié­té, англ. pro­per­ty; смыс­ло­вые каль­ки: нем. Eigen­tum, русск. « соб­ст­вен­ность » ), он не вытес­нил дру­гих тер­ми­нов. Напро­тив, в юриди­че­ских текстах он стал осо­бен­но употре­би­те­лен для слу­ча­ев, когда речь шла о таком разде­ле­нии пра­ва на вещь, при кото­ром prop­rie­tas и ususfruc­tus ока­зы­ва­лись в раз­ных руках. Сов­ме­ще­ние того и дру­го­го в одних руках опять-таки вос­ста­нав­ли­ва­ло ple­num ius (D., 7, 4, 17 с. 28 Jul. — речь идет о пра­вах на име­ние) 28 . Пре­сло­ву­тое « do­mi­nus prop­rie­ta­tis » и « prop­rie­ta­rius » (букв. соб­ст­вен­ник) пере­во­дят­ся Ф. Дыдын­ским как « тот, кто име­ет соб­ст­вен­ность без пра­ва поль­зо­ва­ния) 29 . Таким обра­зом, имен­но сло­во « prop­rie­tas » часто употреб­ля­лось в спе­ци­фи­че­ском смыс­ле заве­до­мо огра­ни­чен­но­го пра­ва.

Раз­ви­тое рим­ское пра­во, раз­ра­ба­ты­вая вопро­сы иму­ще­ст­вен­ных отно­ше­ний, поль­зо­ва­лось как основ­ны­ми дву­мя тер­ми­на­ми: « do­mi­nium » и « pos­ses­sio » (см., хотя бы, D., 41, 1 « О при­об­ре­те­нии доми­ния на вещи » и 41, 2 « О при­об­ре­те­нии и уте­ре вла­де­ния » ). Их соот­но­ше­ние друг с дру­гом и с ины­ми тер­ми­на­ми было слож­ным. Шта­ер­ман в этой свя­зи под­чер­ки­ва­ет, что « как это ни пока­жет­ся стран­ным, при боль­шом и все воз­рас­таю­щем чис­ле работ о рим­ском пра­ве соб­ст­вен­но­сти харак­тер ее еще отнюдь не ясен » , и спра­вед­ли­во наста­и­ва­ет на непри­ме­ни­мо­сти к ней кри­те­ри­ев, при­ла­гае­мых к капи­та­ли­сти­че­ской соб­ст­вен­но­сти, и вооб­ще пред­став­ле­ний, при­вне­сен­ных в пони­ма­ние рим­ско­го пра­ва позд­ней­ши­ми его рецеп­ци­я­ми 30 . Послед­нее долж­но быть отне­се­но и к попыт­кам пони­мать древ­ние пред­став­ле­ния по образ­цу позд­ней­ших.

Про­бле­ма при­ро­ды и харак­те­ра рим­ской соб­ст­вен­но­сти, рас­смат­ри­вае­мая Шта­ер­ман в ее кни­ге, заслу­жи­ва­ет серь­ез­но­го вни­ма­ния. Здесь огра­ни­чим­ся лишь вопро­са­ми, свя­зан­ны­ми с самой систе­мой поня­тий, в кото­рой раз­ви­ва­лись пред­став­ле­ния рим­лян о соб­ст­вен­но­сти, вла­де­нии, фамиль­ной вла­сти и т. п. Мы не будем пытать­ся рас­смат­ри­вать исто­рию мно­го­чис­лен­ных тер­ми­нов (отме­тим лишь, что этот пред­мет не прост и неко­то­рые рас­про­стра­нен­ные мне­ния не пред­став­ля­ют­ся доста­точ­но обос­но­ван­ны­ми). Нас будет инте­ре­со­вать преж­де все­го харак­тер соот­но­ше­ния сино­ни­мов. При­ведем еще несколь­ко при­ме­ров.

Мы уже виде­ли, что « пол­ное пра­во » на вещь мог­ло разде­лять­ся на prop­rie­tas и ususfruc­tus, при­над­ле­жа­щие раз­ным лицам. В « шут­ли­вой » , как пишет Шта­ер­ман 31 , пере­пис­ке Цице­ро­на с Кури­ем (Fam., VII, 29— 30) такое разде­ле­ние, упо­ми­наю­ще­е­ся в пере­нос­ном смыс­ле, опи­са­но в дру­гих тер­ми­нах: « Ведь ты пишешь, что при­над­ле­жишь (собств. prop­rium te es­se) ему по (пра­ву) ман­ци­пия (собств. man­ci­pio et ne­xu), а мне по (пра­ву) поль­зо­ва­ния (usu et fruc­tu) » (30, 2), чему в с. 29 пред­ше­ст­во­вав­шем пись­ме Кури­о­на соот­вет­ст­ву­ет: « …Извле­че­ние дохо­да (fruc­tus) твое, ман­ци­пий его » (29, 1). Можем ли мы, исхо­дя из того что поня­тие « man­ci­pium » в этом тек­сте рав­но­знач­но поня­тию « prop­rie­tas » в позд­ней­ших, заклю­чать об их иден­тич­но­сти вооб­ще? Несо­мнен­но, нет (тер­мин « man­ci­pium » хра­нит отпе­ча­ток более широ­ко­го пер­во­на­чаль­но­го смыс­ла и име­ет иной спектр зна­че­ний).

Можем ли мы гово­рить, что в при­веден­ных при­ме­рах отра­зи­лась сме­на тер­ми­нов? Види­мо, тоже нет. Ста­рый тер­мин man­ci­pium про­дол­жа­ет жить, он встре­ча­ет­ся и в позд­ней­ших текстах, как юриди­че­ских ( « ser­vos man­ci­pio de­dit » — Vat., 264, Pap.), так и лите­ра­тур­ных (напри­мер у Сене­ки), при­чем и в бук­валь­ном смыс­ле (mei man­ci­pii res est, mi­ni ser­va­tur. — De be­nef., 5, 19, 1), и в пере­нос­ном (Re­rum na­tu­ra il­lum ti­bi si­cut ce­te­ris frat­res suos non man­ci­pio de­dit, sed com­mo­da­vit. — Con­s. ad Pol., 10, 4; Ni­hil dat for­tu­na man­ci­pio. — Ep., 72, 7). Одна и та же ситу­а­ция мог­ла быть опи­са­на в раз­ных и не вполне адек­ват­ных друг дру­гу тер­ми­нах. На это явле­ние ука­зы­ва­ет как на « сме­ше­ние тер­ми­нов » Шта­ер­ман 32 .

Пред­став­ле­ния самих рим­ских авто­ров о соот­но­ше­нии тер­ми­нов и отве­чаю­щих им поня­тий неод­но­знач­ны. Сене­ка для ситу­а­ции « вещь твоя, поль­зо­ва­ние вещью мое » (De be­nef., 7, 5, 2) скло­нен заклю­чить, что « тот и дру­гой — гос­по­да одной и той же вещи » (uter­que eius­dem rei do­mi­nus est. — 7, 6, 1). Исхо­дя из того что « поль­зо­ва­тель » с. 30 (узуф­рук­ту­а­рий) мог, сле­дуя образ­цу Акви­ли­е­ва зако­на (защи­щаю­ще­го инте­ре­сы « гос­по­ди­на » ), воз­будить иск про­тив « соб­ст­вен­ни­ка » (do­mi­nus prop­rie­ta­tis), кото­рый « убил или ранил » раба, нахо­див­ше­го­ся в поль­зо­ва­нии (D., 9, 2, 12), мож­но, пожа­луй, заклю­чить, что с совре­мен­ной точ­ки зре­ния речь долж­на бы идти о разде­лен­ной соб­ст­вен­но­сти. Но Уль­пи­ан, гово­ря, что « поня­ти­ем гос­по­ди­на (do­mi­nus) охва­ты­ва­ет­ся и фрук­ту­а­рий » , явно име­ет в виду доми­ний не на объ­ект узуф­рук­та, а на сам узу­фрукт (т. е. на пра­во поль­зо­ва­ния и извле­че­ния дохо­да), кото­рый мог быть про­дан при рас­про­да­же иму­ще­ства (D., 42, 5, 8 pr. — 1). Неда­ром по дру­го­му пово­ду, в свя­зи с Сила­ни­ан­ским сена­тус­кон­суль­том 10 г. н. э. об убий­ствах гос­под раба­ми, Уль­пи­ан пояс­ня­ет: « Поня­ти­ем гос­по­ди­на (здесь: гос­по­ди­на раба. — ) охва­ты­ва­ет­ся тот, кто име­ет пра­во соб­ст­вен­но­сти (prop­rie­ta­tem), хотя бы узу­фрукт был у дру­го­го; вла­де­ю­щий рабом в доб­рой вере не охва­ты­ва­ет­ся поня­ти­ем гос­по­ди­на, как и тот, кто име­ет лишь узу­фрукт » (D., 29, 5, 1, 1— 2).

Далее, по разъ­яс­не­нию того же Уль­пи­а­на (D., 41, 2, 12), « тот, кто име­ет узу­фрукт, пред­став­ля­ет­ся вла­де­ю­щим фак­ти­че­ски » (na­tu­ra­li­ter pos­si­de­re в отли­чие от ius­te pos­si­de­re — ср. ibid., 11); по Гаю же (D., 41, 1, 10, 5), узуф­рук­ту­а­рий « не вла­де­ет, а име­ет пра­во поль­зо­вать­ся и извле­кать доход » . При­том рим­ские юри­сты Элий Галл (I в. до н. э.) и Яво­лен (II в. н. э.) опре­де­ля­ли само вла­де­ние (pos­ses­sio) как « некое поль­зо­ва­ние » (qui­dam usus); впро­чем, пер­вый из них счи­тал, что сло­вом « pos­ses­sio » обо­зна­ча­ет­ся толь­ко пра­во, а вто­рой при­ла­гал тот же тер­мин и к объ­ек­ту вла­де­ния (Ael. Gall. ap. Fest. 260 L.; D., 50, 16, 115). Доба­вим, что поня­тие « вла­де­ния » мог­ло и харак­те­ри­зо­вать суще­ст­вен­ный аспект пра­ва соб­ст­вен­но­сти (do­mi­nium — D., 41, 2, 13 pr. Ulp. 33 ), и обо­зна­чать обла­да­ние тем пред­ме­том, « соб­ст­вен­ность (prop­rie­tas) на кото­рый не у нас или не может быть у нас » (D., 50, 16, 115 Iav.).

Кажет­ся, при­веде­но уже доста­точ­но при­ме­ров, чтобы заду­мать­ся, сво­дит­ся ли их смысл толь­ко к тому, что рим­ляне « не суме­ли » выра­ботать чет­кой тер­ми­но­ло­гии, или мы име­ем дело с поня­тий­ной систе­мой, осно­ван­ной на доста­точ­но сво­бод­ном поль­зо­ва­нии тер­ми­на­ми, в раз­ной мере пере­кры­ваю­щи­ми друг дру­га и вза­и­мо­за­ме­ня­е­мы­ми в зави­си­мо­сти от кон­тек­ста. При раз­ра­бот­ке с. 31 како­го-нибудь вопро­са мыс­лью, раз­ви­ваю­щей­ся в такой систе­ме, на пер­вом плане ока­зы­ва­ет­ся не « тер­мин » , не дефи­ни­ция (вспом­ним извест­ную сен­тен­цию Яво­ле­на: « Вся­кая дефи­ни­ция в граж­дан­ском пра­ве опас­на, ибо мало тако­го, что не мог­ло бы быть опро­верг­ну­то » D., 50, 17, 202), а отно­ше­ние. Имен­но иму­ще­ст­вен­ные отно­ше­ния ока­за­лись раз­ра­бота­ны рим­ской пра­во­вой мыс­лью мно­го­сто­ронне и глу­бо­ко 34 . И, может быть, имен­но отсут­ст­вие чет­ких уни­вер­саль­ных поня­тий заста­ви­ло рим­ских юри­стов так углуб­лять­ся в раз­ра­бот­ку кон­крет­ных отно­ше­ний и ситу­а­ций, упо­доб­ляя и про­ти­во­по­став­ляя их друг дру­гу. Види­мо, поэто­му же поло­же­ния, выра­ботан­ные рим­ским пра­вом, мог­ли нахо­дить при­ме­не­ние на про­тя­же­нии мно­гих веков, в усло­ви­ях раз­ных обще­ст­вен­но-эко­но­ми­че­ских фор­ма­ций, мог­ли быть при­спо­соб­ля­е­мы к раз­лич­ным фор­мам соб­ст­вен­но­сти. Что же каса­ет­ся раз­ви­тия соб­ст­вен­но поня­тий­но­го аппа­ра­та, то рим­ская мысль зашла доста­точ­но дале­ко, создав само поня­тие « prop­rie­tas » и тем самым, по суще­ству, открыв явле­ние соб­ст­вен­но­сти, но осо­зна­ние все­го зна­че­ния это­го откры­тия оста­лось на долю после­дую­щих эпох.

Об уровне раз­ви­тия рим­ской пра­во­вой мыс­ли свиде­тель­ст­ву­ют не толь­ко ее дости­же­ния, но и ее спо­соб­ность к рефлек­сии, выра­зив­ша­я­ся хотя бы в цити­ро­ван­ном суж­де­нии о дефи­ни­ции. И все же сам харак­тер, сам строй поня­тий­ной систе­мы, в кото­рой мыс­ли­ли рим­ские юри­сты, несо­мнен­но арха­и­че­ский. Иллю­ст­ри­ру­ю­щей парал­ле­лью может слу­жить хотя бы харак­тер вави­лон­ских пред­став­ле­ний об ином пред­ме­те — о судь­бе, обри­со­ван­ный Клоч­ко­вым: « …В древ­ней Месо­пота­мии, по-види­мо­му, …не суще­ст­во­ва­ло како­го-либо еди­но­го, все­объ­ем­лю­ще­го поня­тия “судь­ба” и не было соот­вет­ст­ву­ю­ще­го тер­ми­на…Древ­не­ме­со­потам­ское пони­ма­ние судь­бы отли­ча­лось, таким обра­зом, неко­ей “дроб­но­стью”, мно­же­ст­вен­но­стью, и для выра­же­ния раз­лич­ных аспек­тов поня­тия име­лось несколь­ко тер­ми­нов » 35 .

с. 32 Соче­та­ние арха­и­че­ско­го харак­те­ра поня­тий­но-тер­ми­но­ло­ги­че­ской систе­мы, в какой отно­ше­ния соб­ст­вен­но­сти рас­смат­ри­ва­лись рим­ски­ми юри­ста­ми, и уди­ви­тель­ной изощ­рен­но­сти их мыс­ли, достиг­ну­тых ею резуль­та­тов обо­ра­чи­ва­лось, как пред­став­ля­ет­ся взгляду из наше­го вре­ме­ни, пара­док­сом: дета­ли иму­ще­ст­вен­ных отно­ше­ний диф­фе­рен­ци­ро­ва­лись очень тон­ко, а диф­фе­рен­ци­а­ция, отве­чаю­щая суще­ст­вен­ней­ше­му для нас раз­ли­че­нию поня­тий вла­сти и соб­ст­вен­но­сти, еще дол­го оста­ва­лась неза­вер­шен­ной 36 .

Выше упо­ми­на­лось о « лич­ност­ном » эле­мен­те осмыс­ле­ния древни­ми свя­зей « гос­по­ди­на » с при­над­ле­жа­щей ему — даже неоду­шев­лен­ной — « вещью » . У оду­шев­лен­ной « вещи » (раба) лич­ност­ный аспект отчет­ли­во про­яв­ля­ет­ся уже в виде do­lus — « зло­го умыс­ла » , что пара­док­саль­ным обра­зом обна­ру­жи­ва­ет­ся в кра­же рабом « само­го себя » . Напри­мер: « Бег­лая рабы­ня… пони­ма­ет­ся как украв­шая себя » (D., 47, 2, 61). Или: « Если два раба под­го­во­ри­ли друг дру­га бежать, и оба одно­вре­мен­но сбе­жа­ли, то каж­дый из них не украл дру­го­го. Ну, а если они друг дру­га скры­ва­ют? Ведь может полу­чить­ся и так, что они друг дру­га укра­ли » (47, 2, 36, 3). В обо­их слу­ча­ях раб высту­па­ет и как вор, и как укра­ден­ное. Но и сво­бод­ное лицо мог­ло быть объ­ек­том кра­жи (fur­tum), кото­рая опре­де­ля­лась как захват чужой вещи (res) вопре­ки воле ее гос­по­ди­на (G., III, 195). « А ино­гда, — пишет Гай (III, 199), — слу­ча­ет­ся даже кра­жа сво­бод­ных людей: напри­мер, если похи­щен кто-нибудь из наших детей, кото­рые нахо­дят­ся в нашей вла­сти, либо даже жена, кото­рая нахо­дит­ся у нас под рукой, либо даже при­суж­ден­ный мне или наняв­ший­ся ко мне » (adiu­di­ca­tus vel auc­to­ra­tus meus). Таким обра­зом, фамиль­ная власть над сво­бод­ным лицом — даже при­рав­ни­вае­мое к ней отно­ше­ние, напри­мер, воз­ни­каю­щее в резуль­та­те auc­to­ra­tio (род най­ма, влек­ший за собой лич­ную зави­си­мость), — содер­жит в себе « вещ­ный » аспект (ср. об убыт­ке, кото­рый тер­пит отец от уве­чья сына 37 , и это при­том, что тело сво­бод­но­го оцен­ке не под­ле­жит — D., 9, 2, 5, 3; D., 9, 1, 3), подоб­но тому, как власть над вещью содер­жит аспект лич­ност­ный.

Охва­ты­вае­мые поня­ти­ем « pat­ria po­tes­tas » инсти­ту­ты вла­сти над лицом и вла­сти над вещью (т. е. соб­ст­вен­но­сти) — инсти­ту­ты, для наше­го созна­ния раз­лич­ные — мог­ли быть при надоб­но­сти диф­фе­рен­ци­ро­ва­ны и рим­ским с. 33 обще­ст­вен­ным созна­ни­ем. Но для него такая диф­фе­рен­ци­а­ция отнюдь не упразд­ня­ла по-преж­не­му живо­го арха­и­че­ско­го пред­став­ле­ния об их общей при­ро­де, кото­рое — опять-таки при слу­чае — дава­ло себя знать то тут, то там как само собой разу­ме­ю­ще­е­ся для созна­ния рим­лян.

Разде­ле­ние лиц на лиц « сво­его пра­ва » (они же « отцы семейств » ) и лиц « чужо­го пра­ва » (под­власт­ных, у кото­рых « не мог­ло быть ниче­го сво­его » — G., II, 96) озна­ча­ло, « что в фами­лии вся соб­ст­вен­ность (как и вся власть) ока­зы­ва­лась сосре­дото­че­на в руках « отца семей­ства » — pa­ter fa­mi­lias. Имен­но так обо­зна­чал­ся и в юриди­че­ских и в нею­риди­че­ских (Катон, Колу­мел­ла) текстах гла­ва фами­лии — соб­ст­вен­ник име­ния, хозя­ин дома и иму­ще­ства.

Связь пред­став­ле­ний об « оте­че­ской вла­сти » и об отно­ше­ни­ях соб­ст­вен­но­сти отра­зи­лась в лек­си­ке. Сло­во « fa­mi­lia » для обо­зна­че­ния всей сово­куп­но­сти иму­ще­ства — осо­бен­но в при­ло­же­нии к наслед­ству — все­гда оста­ва­лось у рим­лян обыч­ным юриди­че­ским выра­же­ни­ем. Оно, прав­да, при­над­ле­жа­ло спе­ци­фи­че­ско­му язы­ку: ср. пояс­не­ние в G., II, 102: fa­mi­liam suam, id est pat­ri­mo­nium suum — « свою фами­лию, т. е. свое иму­ще­ство » (Э. Хуш­ке не видит осно­ва­ний подо­зре­вать здесь глос­се­му (IA, p. 241, n. 3); суще­ст­вен­но и бук­валь­ное зна­че­ние сло­ва « pat­ri­mo­nium » — « о ́ тчи­на » ). Но « res fa­mi­lia­ris » — « фамиль­ное иму­ще­ство » — было выра­же­ни­ем обще­употре­би­тель­ным, быто­вым. Ср.: Col., I, 1, 3: …di­li­gens pa­ter­fa­mi­lias cui cor­di est ex ag­ri cul­ti cer­tam se­qui ra­tio­nem rei fa­mi­lia­ris augen­dae. Эти­мо­ло­ги­че­ская выра­зи­тель­ность соот­вет­ст­ву­ю­щей лек­си­ки, бук­валь­ный смысл слов, выра­жаю­щих поня­тия, в латин­ском тек­сте явст­вен­но ощу­ти­мы, тогда как в пере­во­дах это почти неиз­беж­но утра­чи­ва­ет­ся ( « …рачи­тель­ный хозя­ин, кото­ро­му доро­го обес­пе­чить себе в сель­ском хозяй­стве вер­ный путь к обо­га­ще­нию » . — Пер. Сер­ге­ен­ко). Ср. у того же Колу­мел­лы: Haec ius­ti­tia ac cu­ra (по отно­ше­нию к рабам. — ) pat­ris­fa­mi­lias mul­tum con­fert augen­do pat­ri­mo­nio (I, 8, 19 — в пере­во­де: « Такая спра­вед­ли­вость и забот­ли­вость хозя­и­на мно­го содей­ст­ву­ет про­цве­та­нию хозяй­ства » ). Ср. с. 34 так­же у Варро­на: …do­mi­ni vi­tae ac rei fa­mi­lia­ris (I, 4, 3 — в пере­во­де: « …жизнь хозя­и­на и его состо­я­ние » ).

Име­ем ли мы здесь дело с рече­вым авто­ма­тиз­мом — с обо­зна­че­ни­я­ми, бук­валь­ный смысл кото­рых стер­ся, или же с лек­си­кой, отра­жаю­щей живые чер­ты обще­ст­вен­но­го созна­ния? О послед­нем гово­рит не толь­ко устой­чи­вость этой лек­си­ки в раз­но­ха­рак­тер­ных текстах (юриди­че­ских, агро­но­ми­че­ских и др.), но и, ска­жем, встре­чае­мые в Диге­стах сопо­став­ле­ния харак­те­ра хозяй­ст­во­ва­ния узуф­рук­ту­а­рия с хозяй­ст­во­ва­ни­ем pa­ter­fa­mi­lias. См., напри­мер, D., 7, 1, 9, 7 Ulp.: « …Ибо и Тре­ба­ций (I в. до н. э. — ) пишет, что и пору­боч­ный лес (sil­va cae­dua; смысл это­го выра­же­ния ясен из D., 7, 1, 10) 38 и трост­ник узуф­рук­ту­а­рию доз­во­ля­ет­ся рубить, как рубил их pa­ter fa­mi­lias (до уста­нов­ле­ния узуф­рук­та на них. — ), и про­да­вать, хотя pa­ter fa­mi­lias имел обык­но­ве­ние не про­да­вать их, а поль­зо­вать­ся ими сам; ведь сле­ду­ет при­ни­мать во вни­ма­ние меру (mo­dus) поль­зо­ва­ния, а не его харак­тер (qua­li­tas) » . Здесь, в част­ном при­ме­ре, перед нами приот­кры­ва­ет­ся иное, чем у поль­зо­ва­те­ля (узуф­рук­ту­а­рия), и харак­тер­ное для « отца семей­ства » отно­ше­ние к объ­ек­ту хозяй­ст­во­ва­ния как к само­до­ста­точ­но­му цело­му.

Целью pa­ter­fa­mi­lias в его иму­ще­ст­вен­ной дея­тель­но­сти было « уве­ли­чить и оста­вить наслед­ни­кам отчи­ну » (Col., I, pr. 7: …ampli­fi­can­di re­lin­quen­di­que pat­ri­mo­nii). Рас­то­че­ние « отчи­ны » , напро­тив, пори­ца­лось с точ­ки зре­ния пат­ри­ар­халь­ной мора­ли (ср. pro­fu­so pat­ri­mo­nio. — Col., I, pr. 10). Обу­строй­ство име­ния, как счи­та­лось, тоже не долж­но было про­ти­во­ре­чить инте­ре­сам res fa­mi­lia­ris (Col., I, 4, 6). Яркой иллю­ст­ра­ци­ей к это­му могут слу­жить сохра­нен­ные Цице­ро­ном отрыв­ки из речи ора­то­ра Крас­са (140— 91 гг. до н. э.), в кото­рых он, как то было при­ня­то в Риме, поно­сил сво­его судеб­но­го про­тив­ни­ка — Бру­та, сына извест­но­го юри­ста. Из книг послед­не­го Красс и при­во­дит три цита­ты (вро­де: « Я с моим сыном Мар­ком был в Аль­бан­ской усадь­бе » ), чтобы изде­ва­тель­ски пого­во­рить об уме и про­зор­ли­во­сти отца, оста­вив­ше­го сыну-моту име­ния, « заве­рен­ны­ми в пуб­ли­ку­е­мых сочи­не­ни­ях » (fun­di… quos ti­bi pa­ter pub­li­cis com­men­ta­riis con­sig­na­tos re­li­quit. — Cic. De or., II, 224; язык паро­дий­но-юриди­че­ский, ср. там же: « Bru­te tes­ti­fi­ca­tur pa­ter se ti­bi Pri­ver­na­tum fun­dum re­li­quis­se » и др.). Пред­у­смот­ри­тель­ный с. 35 отец сде­лал-де это для того, чтобы « когда сын оста­нет­ся ни с чем, не мог­ли бы поду­мать, что ему ниче­го и не было остав­ле­но » (там же). В подоб­ной свя­зи « при­умно­же­ние отчи­ны » (pat­ri­mo­nium augen­dum) ста­вит­ся в один ряд с таки­ми тра­ди­ци­он­ны­ми цен­но­стя­ми, как « дея­ния » (res), « сла­ва » (glo­ria), « доб­лесть » (vir­tus), а о рас­то­че­нии « отчи­ны » сыном гово­рит­ся, что при про­да­же дома он даже из дви­жи­мо­го иму­ще­ства не удер­жал для себя хоть « отцов­ско­го крес­ла » (so­lium pa­ter­num — сим­вол оте­че­ской вла­сти, ). Поэто­му, воз­вра­ща­ясь к рим­ским писа­те­лям-агро­но­мам, под­черк­нем, что их лек­си­ка демон­стри­ру­ет не « капи­та­ли­сти­че­скую » (как люби­ли писать в кон­це про­шло­го — нача­ле наше­го века) жаж­ду нажи­вы, а вер­ность пат­ри­ар­халь­но­му пони­ма­нию дол­га « отца семей­ства » перед « оте­че­ским иму­ще­ст­вом » .

Пред­став­ле­ния о « дол­ге сына » перед фамиль­ным иму­ще­ст­вом тоже отра­зи­лись в лите­ра­тур­ных источ­ни­ках. « Как? Раз­ве отцы семейств, име­ю­щие детей, — гово­рил в одной из речей Цице­рон, — тем более люди это­го сосло­вия из сель­ских муни­ци­пи­ев не счи­та­ют желан­ней­шим для себя, чтобы их сыно­вья изо всех сил слу­жи­ли фамиль­но­му иму­ще­ству (fi­lios suos rei fa­mi­lia­ri ma­xi­me ser­vi­re) и с наи­боль­шим рве­ни­ем отда­ва­ли бы свои уси­лия возде­лы­ва­нию име­ний » (Rosc. Am., 43). И соглас­но Плав­ту (Merc., 64— 72), сын дол­жен был по воле отца зани­мать­ся « гряз­ной сель­ской работой » , « трудясь боль­ше дру­гих домаш­них » (mul­to pri­mum se­se fa­mi­lia­rium la­bo­ra­vis­se), а отец в поуче­ние сыну мог гово­рить: « Себе ты пашешь, сеешь, жнешь, себе, себе! / Тебе же и доста­вит радость этот труд » (пер. А. Артюш­ко­ва) — Ti­bi aras, ti­bi oc­cas, ti­bi se­ris: ti­bi item me­tes, / ti­bi de­ni­que is­te pa­riet lae­ti­tiam la­bos. Но « собою » как пол­но­прав­ным соб­ст­вен­ни­ком сын ста­но­вил­ся лишь после смер­ти отца (ср. там же, 73: Postquam re­ces­set vi­ta pat­rio cor­po­re). Так осу­ществля­лась есте­ствен­ная сме­на глав семейств, « при­умно­жав­ших и остав­ляв­ших » после­дую­щим поко­ле­ни­ям фамиль­ное иму­ще­ство, кото­рое, впро­чем, мог­ло делить­ся меж­ду вновь обра­зу­ю­щи­ми­ся фами­ли­я­ми несколь­ких сыно­вей.

В пра­ве это нахо­ди­ло себе отра­же­ние в пред­став­ле­нии о « сво­их » , « домаш­них » наслед­ни­ках, кото­рые и при жиз­ни с. 36 « отца семей­ства » счи­та­лись « гос­по­да­ми » , со-соб­ст­вен­ни­ка­ми 39 . « Поэто­му, — объ­яс­ня­ет рим­ский юрист, — сын семей­ства даже зовет­ся так же, как и отец семей­ства (ap­pel­la­tur si­cut pa­ter fa­mi­lias) с добав­ле­ни­ем толь­ко обо­зна­че­ния, поз­во­ля­ю­ще­го раз­ли­чать роди­те­ля от того, кто им порож­ден » (D., 28, 2, 11 Paul.).

Выше при­веден ряд при­ме­ров, демон­стри­ру­ю­щих пред­став­ле­ния рим­лян о дол­ге « отца семей­ства » перед фамиль­ным иму­ще­ст­вом с точ­ки зре­ния того, что сами­ми рим­ля­на­ми вос­при­ни­ма­лось как « при­ро­да » (re­rum na­tu­ra), « люд­ское обык­но­ве­ние » (con­sue­tu­do ho­mi­num) и « все­об­щее мне­ние » (opi­nio­nes om­nium) (см.: Cic. Rosc. Am., 45). Одна­ко, не гово­ря уже о том, что рим­ское обще­ст­вен­ное созна­ние отнюдь не про­ти­во­по­став­ля­ло « обы­чай » (mos, con­sue­tu­do) « пра­ву » , а сбли­жа­ло с ним вплоть до отож­дест­вле­ния 40 , писа­ное пра­во тоже не обхо­ди­ло мол­ча­ни­ем долг « отца семей­ства » перед res fa­mi­lia­ris. Мы име­ем в виду запре­ще­ние « рас­то­чи­те­лю » (pro­di­gus) рас­по­ря­жать­ся иму­ще­ст­вом.

Это запре­ще­ние воз­во­дит­ся к зако­нам XII таб­лиц (V, 7 c), но, соглас­но Уль­пи­а­ну, вос­хо­дит к более древ­не­му обыч­но­му пра­ву: « По зако­ну Две­на­дца­ти таб­лиц рас­то­чи­те­лю запре­ща­ет­ся рас­по­ря­же­ние сво­им иму­ще­ст­вом (pro­di­go in­ter­di­ci­tur bo­no­rum suo­rum ad­mi­nistra­tio), а обы­ча­ем (mo­ri­bus) это было заведе­но иско­ни » (ab ini­tio — D., 27, 10, 1 pr.). « Рас­то­чи­тель » в этом отно­ше­нии при­рав­ни­вал­ся к ума­ли­шен­но­му — см.: Uf. 12, 2: « Закон Две­на­дца­ти таб­лиц повеле­ва­ет, чтобы ума­ли­шен­ный, и точ­но так же рас­то­чи­тель, кото­ро­му запре­ще­но управ­ле­ние иму­ще­ст­вом, нахо­дил­ся под попе­чи­тель­ст­вом агна­тов » . Э. Хуш­ке, ком­мен­ти­руя это место, под­чер­ки­ва­ет, что в законе речь шла об иму­ще­стве, кото­рое рас­смат­ри­ва­лось как фамиль­ное, и об интер­дик­те име­нем фами­лии (IA, p. 571, n. 2). Пояс­ня­ю­щей парал­ле­лью здесь может слу­жить воз­во­ди­мая к тем же зако­нам XII таб­лиц агнат­ская опе­ка (tu­te­lae ag­na­to­rum = le­gi­ti­mae tu­te­lae), како­вую закон пору­чал тем же самым агна­там, кото­рых он при­зы­вал и к насле­до­ва­нию (G., I 165; ср. 155 сл.).

Если ex le­ge — « по зако­ну » по кви­рит­ско­му пра­ву) запрет рас­по­ря­жать­ся сво­им иму­ще­ст­вом касал­ся лишь рас­то­чи­те­ля, к кото­ро­му оно пере­шло в силу пря­мо­го пре­ем­ства в фами­лии (ab in­tes­ta­to — без заве­ща­ния), то пре­тор­ское пра­во рас­про­стра­ни­ло такой запрет и на с. 37 того, кто « злост­но рас­то­чал » иму­ще­ство, полу­чен­ное « по роди­тель­ско­му заве­ща­нию » , и даже на отпу­щен­ни­ков-рас­то­чи­те­лей (Uf., 12, 3). « Сен­тен­ции Пав­ла » (III, 4a, 7) объ­яс­ня­ют, что этот пре­тор­ский интер­дикт обос­но­вы­ва­ет­ся « обы­ча­ем » (mo­ri­bus), и пере­да­ют фор­му интер­дик­та: « Поели­ку ты по сво­ей негод­но­сти губишь отцов­ское и дедов­ское доб­ро и детей сво­их ведешь к нище­те, я за то отлу­чаю тебя от Лара и от дел » (собств. ti­bi La­re com­mer­cio­que in­ter­di­co). Связь иму­ще­ст­вен­но­го интер­дик­та с сакраль­ным, фамиль­но­го иму­ще­ства с фамиль­ны­ми куль­та­ми, как под­чер­ки­ва­ет Шта­ер­ман, очень суще­ст­вен­на 41— 42 . Далее, соглас­но Три­фо­ни­ну, отец, остав­ляя по заве­ща­нию иму­ще­ство бес­пут­но­му сыну, может и сам назна­чить ему попе­чи­те­ля, « осо­бен­но, если рас­то­чи­тель этот име­ет детей » , или иным спо­со­бом поза­бо­тить­ся об обес­пе­че­нии вну­ков. При­том под­чер­ки­ва­ет­ся, что « тот, кого отец пра­виль­но счел рас­то­чи­те­лем » , ни в коем слу­чае не может рас­смат­ри­вать­ся маги­ст­ра­том как чело­век « под­хо­дя­щий » (ido­neus — D., 27, 10, 16).

Не при­хо­дит­ся сомне­вать­ся, что отстра­не­ние « рас­то­чи­те­ля » от фамиль­но­го куль­та и иму­ще­ст­вен­ных дел, пре­се­кая дей­ст­вия недо­стой­но­го « отца семей­ства » , рас­смат­ри­вав­ши­е­ся как « зло­употреб­ле­ние сво­им пра­вом » (G., I, 53: ma­le enim nostro iure uti non de­be­mus), охра­ня­ло инте­ре­сы фамиль­но­го иму­ще­ства, дол­жен­ст­во­вав­ше­го пере­хо­дить от поко­ле­ния к поко­ле­нию. (Более позд­нее, как мож­но пола­гать, объ­яс­не­ние попе­чи­тель­ства над рас­то­чи­те­ля­ми толь­ко заботой об их соб­ст­вен­ных инте­ре­сах нахо­дим в рескрип­те Анто­ни­на Пия, допус­каю­щем обра­ще­ние мате­ри в суд по пово­ду рас­то­чи­тель­ства сына. — D., 26, 5, 12, 2.)

Сто­ит заме­тить в этой свя­зи, что имен­но к рас­то­чи­тель­ству, в каче­стве « зло­употреб­ле­ния сво­им пра­вом » , при­рав­ни­ва­лось импе­ра­тор­ским зако­но­да­тель­ст­вом « сви­ре­пое » обра­ще­ние с раба­ми (G., I, 53), кото­рое в повсе­днев­ном созна­нии тоже сбли­жа­лось с безу­ми­ем: « Вот, если б в народ ты каме­нья / Взду­мал бро­сать иль в рабов, тебе же сто­я­щих денег, / Все бы маль­чиш­ки, дев­чон­ки с. 38 кри­ча­ли, что ты сума­сшед­ший » (Hor. Sat., II, 3, 128 сл., пер. М. Дмит­ри­е­ва).

Дума­ет­ся, что посто­ян­ная, начи­ная с зако­нов XII таб­лиц, забота пра­ва об охране инте­ре­сов буду­щих наслед­ни­ков (т. е. дома и близ­ких соро­ди­чей) от злост­ных дей­ст­вий « рас­то­чи­те­ля » может слу­жить аргу­мен­том про­тив выска­зан­но­го Д. Дио­шди мне­ния о том, что в XII таб­ли­цах (V, 3) про­воз­гла­ша­ет­ся « прак­ти­че­ски неогра­ни­чен­ная » — в ущерб даже пря­мым (sui) наслед­ни­кам — сво­бо­да заве­ща­ния, пре­вра­тив­шая буд­то бы фамиль­ную соб­ст­вен­ность в лич­ную соб­ст­вен­ность « отца семей­ства » 43 . По сло­вам само­го же Дио­шди, « пред­став­ле­ние о том, что соб­ст­вен­ность при­над­ле­жа­ла не толь­ко “отцу семей­ства”, но и фами­лии, про­дол­жа­ло суще­ст­во­вать… » . Поэто­му дан­ная гипо­те­за пред­став­ля­ет­ся нам упро­щаю­щей. Вме­сте с тем Дио­шди, види­мо, прав, отри­цая суще­ст­во­ва­ние выде­лен­ной соб­ст­вен­но­сти « отца семей­ства » . Гла­ва дома рас­по­ря­жал­ся всем досто­я­ни­ем дома и выде­лен­ной доли иметь не мог: « Сво­бод­ный отец семей­ства не может иметь пеку­лия, точ­но так же, как раб — иму­ще­ства (bo­na) » (D., 50, 16, 182 Ulp. — не сле­ду­ет забы­вать, что инсти­тут пеку­лия касал­ся не толь­ко раба, но и « сына » ). В невы­де­лен­но­сти « лич­но­го » иму­ще­ства « отца семей­ства » и про­яв­лял­ся фамиль­ный харак­тер все­го под­власт­но­го ему иму­ще­ства. Имен­но соб­ст­вен­ность « отца семей­ства » — как недиф­фе­рен­ци­ро­ван­ная и неот­де­ли­мая часть его целост­ной вла­сти — и систе­ма пеку­ли­ев отра­жа­ли реаль­ную струк­ту­ру рим­ской фами­лии как соци­аль­но-эко­но­ми­че­ско­го орга­низ­ма, беру­ще­го нача­ло, как это не раз под­чер­ки­ва­лось, от кре­стьян­ско­го дво­ра.

Сведе­ния Гая о том, что в преж­ние (для него) вре­ме­на у рим­лян суще­ст­во­вал хоро­шо извест­ный и для дру­гих пат­ри­ар­халь­ных обществ (ср., напри­мер, сред­не­ас­си­рий­ские зако­ны, табл. I, ) инсти­тут неразде­лен­ных бра­тьев, кото­рые после смер­ти отца на рав­ных вели общее хозяй­ство, обра­зуя « закон­ное (le­gi­ti­ma) и в то же вре­мя при­род­ное това­ри­ще­ство » (G., III, 154a. — FI­RA, II, p. 196), очень инте­рес­ны для исто­рии рим­ской фами­лии. Нель­зя, одна­ко, упус­кать из виду, что такая фор­ма фамиль­ной общи­ны не мог­ла суще­ст­во­вать долее одно­го поко­ле­ния 44 , ины­ми сло­ва­ми, не мог­ла само­вос­про­из­во­дить­ся, а зна­чит, была воз­мож­на лишь как побоч­ная, сопро­вож­даю­щая моди­фи­ка­ция обыч­ной пат­ри­ар­халь­ной с. 39 струк­ту­ры фами­лии. Поэто­му сведе­ния источ­ни­ков о том, что зако­но­да­тель­ст­вом XII таб­лиц был введен « иск о разде­ле наслед­ст­вен­но­го иму­ще­ства » (ac­tio fa­mi­liae er­cis­cun­dae), вряд ли озна­ча­ют, что до того раздел был невоз­мо­жен. Он мог, как и опе­ка над рас­то­чи­те­лем, вос­хо­дить к уста­нов­ле­ни­ям более ран­не­го обыч­но­го пра­ва 45 .

Воз­вра­ща­ясь к тези­су Пав­ла, объ­яс­ня­ю­ще­го « гос­под­ским » (сле­до­ва­тель­но, со-соб­ст­вен­ни­че­ским) поло­же­ни­ем « сына » саму струк­ту­ру его име­ни (D., 28, 2, 11, цит. выше), заме­тим, что связь пред­став­ле­ний об « име­ни » и о фамиль­ном иму­ще­стве про­сле­жи­ва­ет­ся на мно­гих при­ме­рах, сохра­нен­ных рим­ски­ми юри­ста­ми (при­чем выра­же­ния « fa­mi­lia » , « fa­mi­lia no­mi­nis mei » , « no­men fa­mi­liae meae » , « no­men meo­rum » и про­сто « no­men » употреб­ля­ют­ся в подоб­ных кон­текстах сино­ни­ми­че­ски — см. D., 30, 114, 15; 31, 67, 5; 31, 77, 11; 31, 88, 6; 32, 38, 1; 35, 1, 108 и др.). В пере­чис­лен­ных при­ме­рах речь идет об иму­ще­стве, остав­ля­е­мом то детям, то отпу­щен­ни­кам. Нуж­но пом­нить, что отпу­щен­ни­ки тоже полу­ча­ли родо­вое имя (no­men gen­ti­li­cium) патро­на и в каких-то аспек­тах рас­смат­ри­ва­лись как пред­ста­ви­те­ли « фами­лии » в самом широ­ком смыс­ле сло­ва. Если отпу­щен­ни­ку уда­ва­лось дока­зать при­рож­ден­ность сво­ей сво­бо­ды (in­ge­nui­tas), то в соот­вет­ст­вии со спе­ци­аль­ным сенат­ским поста­нов­ле­ни­ем ему над­ле­жа­ло воз­вра­тить патро­ну все иму­ще­ство, про­ис­хо­дя­щее из фами­лии послед­не­го (D., 40, 12, 32 Paul.).

Цити­ру­е­мые в Диге­стах образ­цы заве­ща­ний, кото­ры­ми иму­ще­ство или часть его остав­ля­лись или отка­зы­ва­лись « кому-нибудь из фами­лии » (D., 31, 67, 5), « бра­ту » (31, 69, 3), « моим отпу­щен­ни­кам и отпу­щен­ни­цам » (31, 88, 6) — с моти­ви­ров­кой и спе­ци­аль­но ого­во­рен­ным усло­ви­ем вро­де: « чтобы име­ние не ухо­ди­ло из фами­лии » ; « чтобы дом не отчуж­дал­ся, но оста­вал­ся в фами­лии » ; « так, чтобы (име­ньи­це) не ухо­ди­ло из моей фами­лии, покуда пра­во соб­ст­вен­но­сти (pror­pie­tas) не доста­нет­ся одно­му » и т. п. — свиде­тель­ст­ву­ют о суще­ст­во­ва­нии поня­тия « фами­лия » = no­men, гораздо более широ­ко­го по с. 40 охва­ту, чем более ран­нее « фами­лия » = « дом » , но менее кон­цен­три­ро­ван­но­го, менее целост­но­го как соци­аль­но-эко­но­ми­че­ский орга­низм.

Пред­став­ле­ние о фами­лии как о неко­ем един­стве уже вышло дале­ко за пре­де­лы пред­став­ле­ния о « доме » как кре­стьян­ском дво­ре и утра­ти­ло непо­сред­ст­вен­ную связь с поро­див­шим рим­скую фами­лию « кре­стьян­ским харак­те­ром » рим­ско­го обще­ства и эко­но­ми­ки, но оста­лось неотъ­ем­ле­мой чер­той рим­ско­го созна­ния. За дол­гой и слож­ной эво­лю­ци­ей рим­ских пред­став­ле­ний о фами­лии и о свя­зан­ных с ней отно­ше­ни­ях сто­ит эво­лю­ция струк­ту­ры самой древ­не­рим­ской соци­аль­но-эко­но­ми­че­ской систе­мы.